Все зимние церкви и ужины,
Стылые или теплые,
С шепотом, музыкой, водой, венками, целованными висками
Пережиты.
Твое вапоретто меня укачало.
Станция
Santa Maria Della Salute
Закрыта на реставрацию.
Прокати меня, мальчик, в последний раз
На волнах в четыре октавы.

Хочешь, позови друзей —
Кальмара и cappesante.
Пусть будет leggero,
Tra noi, пусть
Не будет pesante.
После — исчезни на Рождество;
Я нырну в толпу Реденторе
(смотреть салюты),
На фестиваль — вдыхать пары киновари,
В душные бары с крепким кампари,
На Биеннале.
Ладони в кляксах чернил кальмарьих,
Слышит водное божество
Знакомый гул сердечных моторов,
Светит звездой телефона с парома
Мне прямо в окно.

Пока ты смотрел телевизор, песчаное время в сосуде
все истекло,
Лагуна качается, будто зеленый студень,
Мальчик вода-стекло.

За твоим биполярным кругом “работа-дом”-

Дополненная реальность, “Imagination” Louis Vuitton

Италии северное сияние, флаг бордо, 

“Ciao, Amore!”, а море ластится за бортом. 

Лодка «Любовник»

8-я серия, 25-й кадр.

Несется по лагуне, чтобы достать нам ветра в жаркий день. Но преимущественно ползет — соблюдает правила.

Издает звуки, узнаваемые во сне;

Хозяин зовёт ее «barca da merda», любя.

Лодка «Любовник» возит иностранок, дружочков, собак, стекло.

Прячет в Венеции свое лицо — у нее каждый день карнавал, каждый день casino.

Стоит сломанная по полгода, обычно в сезон, скрывается от Redentore.

Но когда он узнаёт ее голос среди всех других на слух, это — сон,

Это встроенный стетоскоп доктора,

Это не начинать, чтоб избежать dolore.

Лодка «Любовник» верна себе

И водорослям, пристающим к мотору.

Летний утренний воздух Флоренции

Прозрачен, как вода ambiente.

А у меня — абонемент

В колыбель Кватроченто.

Причинно-следственные связи, порождающие искусство,

Благочестиво спрятаны за зелеными ставнями:

В католическом городе нет разврата,

Ведь vietato.

Гомерический хохот чаек,

Истерический

Слушать город — его молчание,

Взмахи крыльев, потери перьев.

У меня к нему — паломничество.

У моей собаки — нос в терракоте.

Стены в воде по колено,

Держат гламурные лица фасадов

И всего одну ноту —

Соль.

Звуки города идиоритмичны.

Чайки кричат так, будто завариваясь, уронили веревку с бумажкой в чашку.

Голуби нежно читают свою потустороннюю алтарную проповедь.

Лодки буравят воду. Их владельцы не выговаривают букву «р», и произносят ее, будто набрав воды в рот.

Зеленоглазый католик

Трудоголик.

Полторы тысячи лет назад

его соседи съели пуд соли.

Его подружки прилетают на лето

Прости — прос — чайки.

Я пахну аперолем карамельным, летним

Слу-чайкой пролитым

На мой студенческий pull over с маршрута в никуда.

Изучаю, конечно же,

Страдательный залог.

Стеклянный мальчик прячется.

Мне это нравится.

На zattere июльское джелато

— прям легато в точку невозврата боли.

Мне наконец-то обеспечен безлимитный лей-т-мотив нытья,

Лагуна слабой соли

Теперь моя.

Если коротко — топливо — апероль,

Ноги в кровь. Здесь должна быть пошлая рифма.

У меня к этому городу —

Изнеможение. Плюс расчет.

Каждого львенка с открытой книгой,

Каждой дозы нар-готики, 

Каждой chiesa, что отражается у меня в бо-calle,

Потому что поэзия исчисляема:

Перемножь количество дней

На 6 sestieri, 11 метров дерева,

Одну пьяцетту и ее пьяццу 

Одного паяца, которому все к лицу,

Не забудь свое отражение,

Fondamenta-новое в ноль.

А теперь раздели.

Венеция — город-музей и музейные бабки (те, что с вязаньем в глубоких креслах толкуют в холле о муках крестных) здесь очень строги в своих суждениях о том, кто здесь употребляет нарготику, а кто — паста путтанеска.